Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии icon

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии

Реклама:



НазваЛюдвиг фейербах и конец классической немецкой философии
Сторінка1/6
Дата конвертації31.12.2012
Розмір0.77 Mb.
ТипДокументи
джерело
  1   2   3   4   5   6

ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ И КОНЕЦ КЛАССИЧЕСКОЙ НЕМЕЦКОЙ ФИЛОСОФИИ


ПРЕДИСЛОВИЕ

В предисловии к своему сочинению “К критике поли¬тической экономии”, Берлин, 1859, Карл Маркс расска¬зывает, как мы в 1845 г. в Брюсселе решили “сообща разработать наши взгляды”,— а именно, выработанное главным образом Марксом материалистическое понима¬ние истории,— “в противоположность идеологическим взглядам немецкой философии, в сущности свести счеты с нашей прежней философской совестью. Это намерение было осуществлено в форме критики послегегелевской философии. Рукопись — в объеме двух толстых томов в восьмую долю листа — давно уже прибыла на место из¬дания в Вестфалию, когда нас известили, что изменив¬шиеся обстоятельства делают ее напечатание невозмож¬ным. Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, что наша главная цель — уяснение дела самим себе — была достигнута” '.

С тех пор прошло более сорока лет, и Маркс умер. Ни ему, ни мне ни разу не представился случай вернуться к названному предмету. Насчет нашего отношения к Гегелю мы по отдельным поводам высказывались, но нигде не сделали этого со всей полнотой. Что касается Фейер¬баха, который все же в известном отношении является посредствующим звеном между философией Гегеля и нашей теорией, то к нему мы совсем не возвращались.

Тем временем мировоззрение Маркса нашло привер¬женцев далеко за пределами Германии и Европы и на всех литературных языках мира. С другой стороны, клас¬сическая немецкая философия переживает за границей, особенно в Англии и в скандинавских странах, что-то вроде возрождения. И даже в Германии, по-видимому, наступает пресыщение той нищенской эклектической по¬хлебкой, которая подается в тамошних университетах под именем философии.

Ввиду этого мне казалось все более и более своевре¬менным изложить в сжатой систематической форме наше отношение к гегелевской философии,— как мы из нее исходили и как мы с ней порвали. Точно так же я счи¬тал, что за нами остается неоплаченный долг чести: пол¬ное признание того влияния, которое в наш период бури и натиска оказал на нас Фейербах в большей мере, чем какой-нибудь другой философ после Гегеля. Поэтому я охотно воспользовался случаем, когда редакция жур¬нала “Neue Zeit” попросила меня написать критический разбор книги Штарке о Фейербахе2. Моя работа появи¬лась в ?? 4 и 5 названного журнала за 1886 г., а теперь выходит отдельным, пересмотренным мной, оттиском.

Прежде чем отправить в печать эти строки, я отыскал и еще раз просмотрел старую рукопись 1845—1846 годов. Отдел о Фейербахе в ней не закончен. Готовую часть составляет изложение материалистического понимания истории; -это изложение показывает только, как еще недостаточны были наши тогдашние познания в области экономической истории. В рукописи недостает критики самого учения Фейербаха; она поэтому не могла быть пригодной для данной цели. Но зато в одной старой тетради Маркса я нашел одиннадцать тезисов о Фейер¬бахе, которые и напечатаны в качестве приложения. Это—наскоро набросанные заметки, подлежавшие даль¬нейшей разработке и отнюдь не предназначавшиеся для печати. Но они неоценимы как первый документ, содер¬жащий в себе гениальный зародыш нового мировоззре¬ния.

Лондон, 21 февраля 1888 г.

Фридрих Энгельс

Печатается по тексту Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса. изд. 2, т. 21, стр. 370—371


^ ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ

И КОНЕЦ КЛАССИЧЕСКОЙ

НЕМЕЦКОЙ ФИЛОСОФИИ3

I

Рассматриваемое сочинение1) возвращает пас к пе¬риоду, по времени отстоящему от нас на одно человече¬ское поколение, но ставшему до такой степени чуждым нынешнему поколению в Германии, как если бы он был отдален от него уже на целое столетие. И все же это был период подготовки Германии к революции 1848 г., а все, происходившее у нас после, явилось лишь продолжением 1848 г., выполнением завещания революции.

Подобно тому как во Франции в XVIII веке, в Гер¬мании в XIX веке философская революция предшество¬вала политическому перевороту. Но как не похожи одна на другую эти философские революции! Французы ведут открытую войну со всей официальной наукой, с цер¬ковью, часто та"кже с государством; их сочинения печа¬таются по TV сторону границы, в Голландии или в Анг¬лии, а сами"они нередко близки к тому, чтобы попасть в Бастилию. Напротив, немцы—профессора, государст¬вом назначенные наставники юношества; их сочинения— общепризнанные руководства, а система Гегеля — венец всего философского развития — до известной степени даже возводится в чин королевско-прусской государст¬венной философии! И за этими профессорами, за их пе¬дантически-темными словами, в их неуклюжих, скучных периодах скрывалась революция? Да разве те люди, ко¬торые считались тогда представителями революции,—

либералы—не были самыми рьяными противниками этой философии, вселявшей путаницу в человеческие го¬ловы? Однако то, чего не замечали ни правительства, ни либералы, видел уже в 1833 г., по крайней мере, один человек; его звали, правда, Генрих Гейне4.

Возьмем пример. Ни одно из философских положений не было предметом такой признательности со стороны близоруких правительств и такого гнева со стороны не менее близоруких либералов, как знаменитое положение Гегеля:

“Все действительное разумно; все разумное действительно” 5.

Ведь оно, очевидно, было оправданием всего сущест¬вующего, философским благословением деспотизма, по¬лицейского государства, королевской юстиции, цензуры. Так думал Фридрих-Вильгельм III; так думали и его подданные. Но у Гегеля вовсе не все, что существует, яв¬ляется безоговорочно также и действительным. Атрибут действительности принадлежит у него лишь тому, что в то же время необходимо.

“В своем развертывании действительность раскрывается как не¬обходимость”.

Та или иная правительственная мера—сам Гегель берет в качестве примера “известное налоговое установ¬ление”—вовсе не признается им поэтому безоговорочно за нечто действительное6. Но необходимое оказывается, в конечном счете, также и разумным, и в применении к тогдашнему прусскому государству гегелевское положе¬ние означает, стало быть, только следующее: это госу¬дарство настолько разумно, настолько соответствует ра¬зуму, насколько оно необходимо. А если оно все-таки оказывается, на наш взгляд, негодным, но, несмотря на свою негодность, продолжает существовать, то негод¬ность правительства находит свое оправдание и объяс¬нение в соответственной негодности подданных. Тогдаш¬ние пруссаки имели такое правительство, какого они заслуживали.

Однако действительность по Гегелю вовсе не пред¬ставляет собой такого атрибута, который присущ дан¬ному общественному или политическому порядку при всех обстоятельствах и во все времена. Напротив. Рим¬ская республика была действительна, но действительна была и вытеснившая ее Римская империя. Французская монархия стала в 1789 г. до такой степени недействи¬тельной, то есть до такой степени лишенной всякой необ¬ходимости, до такой степени неразумной, что ее должна была уничтожить великая революция, о которой Гегель всегда говорит с величайшим воодушевлением. Здесь, следовательно, монархия была недействительной, а рево¬люция действительной. И совершенно так же, по мере развития, все, бывшее прежде действительным, стано¬вится недействительным, утрачивает свою необходи¬мость, свое право на существование, свою разумность. Место отмирающей действительности занимает новая, жизнеспособная действительность, занимает мирно, если старое достаточно рассудительно, чтобы умереть без со¬противления,—насильственно, если оно противится этой необходимости. Таким образом, это гегелевское положе¬ние благодаря самой гегелевской диалектике превра¬щается в свою противоположность: все действительное в области человеческой истории становится со временем неразумным, оно, следовательно, неразумно уже по са¬мой своей природе, заранее обременено неразумностью;

а все, что есть в человеческих головах разумного, пред¬назначено к тому, чтобы стать действительным, как бы ни противоречило оно существующей кажущейся дейст¬вительности. По всем правилам гегелевского метода мышления, тезис о разумности всего действительного превращается в другой тезис: достойно гибели все то, что

существует 2).

Но именно в том и состояло истинное значение и ре¬волюционный характер гегелевской философии (кото¬рой, как завершением всего философского движения со времени Канта, мы должны здесь ограничить наше рас¬смотрение), что она раз и навсегда разделалась со вся¬ким представлением об окончательном характере резуль¬татов человеческого мышления и действия. Истина, кото¬рую должна познать философия, представлялась Гегелю уже не в виде собрания готовых догматических по¬ложений которые остается только зазубрить, раз они открыты- истина теперь заключалась в самом процессе познания в длительном историческом развитии науки, поднимающейся с низших ступеней знания на все более высокие, но никогда не достигающей такой точки, от ко¬торой она, найдя некоторую так называемую абсолют¬ную истину, уже не могла бы пойти дальше и где ей не оставалось бы ничего больше, как, сложа руки, с изумле¬нием созерцать эту добытую абсолютную истину. И так обстоит дело не только в философском, но и во всяком другом познании, а равно и в области практического действия. История так же, как и познание, не может по¬лучить окончательного завершения в каком-то совершен¬ном, идеальном состоянии человечества; совершенное об¬щество, совершенное “государство”, это—вещи, которые могут существовать только в фантазии. Напротив, все общественные порядки, сменяющие друг друга в ходе истории, представляют собой лишь преходящие ступени бесконечного развития человеческого общества от низ¬шей ступени к высшей. Каждая ступень необходима и, таким образом, имеет свое оправдание для того времени и для тех условий, которым она обязана своим происхо¬ждением. Но она становится непрочной и лишается своего оправдания перед лицом новых, более высоких условий, постепенно развивающихся в ее собственных недрах. Она вынуждена уступить место более высокой ступени, которая, в свою очередь, также приходит в упадок и гибнет. Эта диалектическая философия разру¬шает все представления об окончательной абсолютной истине и о соответствующих ей абсолютных состояниях человечества так же, как буржуазия посредством круп¬ной промышленности, конкуренции и всемирного рынка графически разрушает все устоявшиеся, веками освя¬щенные учреждения. Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме не¬прерывного процесса возникновения и уничтожения, бес¬конечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу. У нее, правда, есть и консерватив¬ная сторона: каждая данная ступень развития познания и общественных отношений оправдывается ею для своего времени и своих условий, но не больше. Консерватизм этого способа понимания относителен, его революцион¬ный характер абсолютен—вот единственное абсолютное, признаваемое диалектической философией.

Нам нет надобности вдаваться здесь в рассмотрение вопроса о том, вполне ли этот способ понимания согла¬суется с нынешним состоянием естественных наук, кото¬рые самой Земле предсказывают возможный, а ее оби¬таемости довольно достоверный конец и тем самым говорят, что и у истории человечества будет не только восходящая, но и нисходящая ветвь. Мы находимся, во всяком случае, еще довольно далеко от той поворотной точки, за которой начнется движение истории общества по нисходящей линии, и мы не можем требовать от геге¬левской философии, чтобы она занималась вопросом. еще не поставленным в порядок дня современным ей естествознанием.

Однако здесь необходимо заметить следующее: вы¬шеприведенные взгляды не даны Гегелем в такой резкой форме. Это вывод, к которому неизбежно приводит его метод, но этот вывод никогда не был сделан им самим с такой определенностью, и по той простой причине, что Гегель вынужден был строить систему, а философская система, по установившемуся порядку, должна была за¬вершиться абсолютной истиной того или иного рода. И тот же Гегель, который, особенно в своей “Логике”7, подчеркивает, что эта вечная истина есть не что иное, как сам логический (resp.3): исторический) процесс,— тот же самый Гегель видит себя вынужденным положить конец этому процессу, так как надо же было ему на чем-то закончить свою систему. В “Логике” этот конец он снова может сделать началом, потому что там конечная точка, абсолютная идея,— абсолютная лишь постольку, поскольку он абсолютно ничего не способен сказать о ней,—“отчуждает” себя (то есть превращается) в при¬роду, а потом в духе,—то есть в мышлении и в исто¬рии, —снова возвращается к самой себе. Но в конце всей философии для подобного возврата к началу оставался только один путь. А именно, нужно было так представить себе конец истории: человечество приходит к познанию как раз этой абсолютной идеи и объявляет, что это по¬знание абсолютной идеи достигнуто в гегелевской фило¬софии. Но это значило провозгласить абсолютной исти¬ной все догматическое содержание системы Гегеля н тем стать в противоречие с его диалектическим методом,

разрушающим все догматическое. Это означало задушить революционную сторону под тяжестью непомерно раз¬росшейся консервативной стороны,— и не только в обла¬сти философского познания, но и в исторической прак¬тике. Человечество, которое в лице Гегеля додумалось до абсолютной идеи, должно было и в практической области оказаться ушедшим вперед так далеко, что для него уже стало возможным воплощение этой абсолютной идеи в действительность. Абсолютная идея не должна была, значит, предъявлять своим современникам слишком вы¬сокие практические политические требования. Вот по¬чему мы в конце “Философии права” узнаем, что абсо¬лютная идея должна осуществиться в той сословной мо¬нархии, которую Фридрих-Вильгельм III так упорно и так безрезультатно обещал своим подданным, то есть, стало быть, в ограниченном и умеренном косвенном гос¬подстве имущих классов, приспособленном к тогдашним мелкобуржуазным отношениям Германии. И притом нам еще доказывается умозрительным путем необходимость дворянства.

Итак, уже одни внутренние нужды системы доста¬точно объясняют, почему в высшей степени революци¬онный метод мышления привел к очень мирному поли¬тическому выводу. Но специфической формой этого вы¬вода мы обязаны, конечно, тому обстоятельству, что Гегель был немец и, подобно своему современнику Гёте, не свободен от изрядной дозы филистерства. Гёте, как и Гегель, был в своей области настоящий Зевс-олимпиец, но ни тот, ни другой не могли вполне отделаться от не¬мецкого филистерства.

Все это не помешало, однако, тому, что гегелевская система охватила несравненно более широкую область, чем какая бы то ни была прежняя система, и развила в этой области еще и поныне поражающее богатство мыс¬лей. Феноменология духа (которую можно было бы на¬звать параллелью эмбриологии и палеонтологии духа, отображением индивидуального сознании на различных ступенях его развития, рассматриваемых как сокращен¬ное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием), логика, философия природы, философия духа, разработанная в ее отдельных истори¬ческих подразделениях: философия истории, права, ре¬лигии, история философии, эстетика и т. д.,—в каждой из этих различных исторических областей Гегель ста¬рается найти и указать проходящую через нее нить раз¬вития. А так как он обладал не только творческим ге¬нием, но и энциклопедической ученостью, то его высту¬пление везде составило эпоху. Само собой понятно, что нужды “системы” довольно часто заставляли его здесь прибегать к тем насильственным конструкциям, по по¬воду которых до сих пор поднимают такой ужасный крик его ничтожные противники. Но эти конструкции служат только рамками, лесами возводимого им здания. Кто не задерживается излишне на них, а глубже прони¬кает в грандиозное здание, тот находит там бесчислен¬ные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность. У всех философов преходящей оказывается как раз “система”, и именно потому, что си¬стемы возникают из непреходящей потребности челове¬ческого духа: потребности преодолеть все противоречия. Но если бы все противоречия были раз навсегда устра¬нены, то мы пришли бы к так называемой абсолютной истине,—всемирная история была бы закончена и в то же время должна была бы продолжаться, хотя ей уже ничего не оставалось бы делать. Таким образом, тут по¬лучается новое, неразрешимое противоречие. Требовать от философии разрешения всех противоречий, значит требовать, чтобы один философ сделал такое дело, какое в состоянии выполнить только все человечество в своем поступательном развитии. Раз мы поняли это,— а этим мы больше, чем кому-нибудь, обязаны Гегелю,—то всей философии в старом смысле слова приходит конец. Мы оставляем в покое недостижимую на этом пути и для каждого человека в отдельности “абсолютную истину” и зато устремляемся в погоню за достижимыми для нас относительными истинами по пути положительных наук и обобщения их результатов при помощи диалектиче¬ского мышления. Гегелем вообще завершается филосо¬фия, с одной стороны, потому, что его система представ¬ляет собой величественный итог всего предыдущего раз¬вития философии, а с другой—потому, что он сам, хотя и бессознательно, указывает нам путь, ведущий из этого лабиринта систем к действительному положительному познанию мира.

Нетрудно понять, какое огромное воздействие должна была произвести гегелевская система в философски окрашенной атмосфере Германии. Это было триумфаль¬ное шествие, длившееся целые десятилетия и далеко не прекратившееся со смертью Гегеля. Напротив, именно пе¬риод с 1830 до 1840 г. был временем исключительного господства “гегельянщины”, заразившей в большей или меньшей степени даже своих противников; именно в этот период взгляды Гегеля, сознательным или бессознатель¬ным путем, в изобилии проникали в самые различные науки и давали закваску даже популярной литературе и ежедневной печати, из которых среднее “образованное сознание” черпает свой запас идеи. Но эта победа по всей линии была лишь прологом междоусобной войны.

Взятое в целом, учение Гегеля оставляло, как мы ви¬дели, широкий простор для самых различных практиче¬ских партийных воззрений. А практическое значение имели в тогдашней теоретической жизни Германии пре¬жде всего две. вещи—религия и политика. Человек, при¬дававший главное значение системе Гегеля, мог быть до¬вольно консервативным в каждой из этих областей. Тот же, кто главным считал диалектический метод, мог и в религии и в политике принадлежать к самой крайней оппозиции. Сам Гегель, несмотря на довольно частые в его сочинениях взрывы революционного гнева, в об¬щем, по-видимому, склонялся больше к консервативной стороне: недаром же его система стоила ему гораздо бо¬лее “тяжелой работы мысли”, чем его метод. К концу тридцатых годов раскол в его школе становился все бо¬лее и более заметным. В борьбе с правоверными пиети¬стами и феодальными реакционерами левое крыло—так называемые младогегельянцы — отказывалось мало-по¬малу от того философски-пренебрежительного отноше¬ния к жгучим вопросам дня, которое обеспечивало до снх пор его учению терпимость и даже покровительство со стороны правительства. А когда в 1840 г. правоверное ханжество и феодально-абсолютистская реакция всту¬пили на престол в лице Фридриха-Вильгельма IV, при¬шлось открыто стать на сторону той или другой партии. Борьба велась еще философским оружием, но уже не ради абстрактно-философских целей. Речь прямо шла уже об уничтожении унаследованной религии н сущест¬вующего государства. И если в “Deutsche Jahrbucher”8 практические конечные цели выступали по преимуществу еще в философском одеянии, то в “Rheinische Zeitung” 9 1842 г. младогегельянство выступило уже прямо как философия поднимающейся радикальной буржуазии; фи¬лософский плащ служил ей лишь для отвода глаз цен¬зуре.

Но путь политики был тогда весьма тернистым, по¬этому главная борьба направлялась против религии. Впрочем, в то время, особенно с 1840 г., борьба против религии косвенно была и политической борьбой. Первый толчок дала книга Штрауса “Жизнь Иисуса”, вышедшая в 1835 году10. Против изложенной в этой книге теории возникновения евангельских мифов выступил позднее Бруно Бауэр, доказывавший, что целый ряд евангельских рассказов сфабрикован самими авторами евангелий. Спор между Штраусом и Бауэром велся под видом фи¬лософской борьбы между “самосознанием” и “субстан¬цией”. Вопрос о том, возникли ли евангельские рассказы о чудесах путем бессознательного, основанного на тради¬ции, создания мифов в недрах общины или же они были сфабрикованы самими евангелистами,—разросся до во¬проса о том, что является главной действующей силой во всемирной истооии: “субстанция” или “самосознание”. Наконец, явился Штирнер, пророк современного анар¬хизма—у него очень много заимствовал Бакунин—и перещеголял суверенное “самосознание” своим суверен¬ным “единственным”".

Мы не станем подробнее рассматривать эту сторону процесса разложения гегелевской школы. Для нас важ¬нее следующее: практические потребности их борьбы против положительной религии привели многих из са¬мых решительных младогегельянцев к англо-француз¬скому материализму. И тут они вступили в конфликт с системой своей школы. В то время как материализм рас¬сматривает природу как единственно действительное, в гегелевской системе природа является всего лишь “отчу¬ждением” абсолютной идеи, как бы ее деградацией; во всяком случае, мышление и его мыслительный продукт, идея, являются здесь первичным, а природа—производ¬ным, существующим лишь благодаря тому, что идея снизошла до этого. В этом противоречии и путались на разные лады младогегельянцы.

Тогда появилось сочинение Фейербаха “Сущность христианства”12. Одним ударом рассеяло оно это про¬тиворечие, снова н без обиняков провозгласив торжество материализма. Природа существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на кото¬рой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, соз¬данные нашей религиозной фантазией, это—лишь фан-тастические отражения нашей собственной сущности. Заклятие было снято; “система” была взорвана и отбро¬шена в сторону, противоречие разрешено простым обна¬ружением того обстоятельства, что оно существует только в воображении.— Надо было пережить освободи¬тельное действие этой книги, чтобы составить себе пред¬ставление об этом. Воодушевление было всеобщим: все мы стали сразу фейербахианцами. С каким энтузиазмом приветствовал Маркс новое воззрение и как сильно по¬влияло оно на него, несмотря на все критические оговор¬ки, можно представить себе, прочитав “Святое семей¬ство” 13.
  1   2   3   4   5   6

Додати документ в свій блог або на сайт


Реклама:

Схожі:

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconОноре де Бальзак
Мы встретились с тобою вновь, когда я писал эту повесть, а ты трудился над прекрасными своими сочинениями о немецкой философии. Итак,...

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconПрот. В. В. Зеньковский история русской философии
Переиздавая капитальный труд прот. Василия Зеньковского (1881-1962), мы исправили многочисленные опечатки первого издания, а также...

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconОпыт введения в философию понятия отрицательных величин
Пользоваться математикой в философии можно, или подражая ее методу, или действительно применяя ее положения к предметам философии....

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconЛучшее время для пляжного отдыха в оаэ конец сентября-конец мая
Температура воды не опускается ниже +20 градусов на протяжении всего года, а в летние месяцы даже поднимается до отметки +32+33 градуса...

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconА. И. Стребкова теория и история политических институтов учебное пособие
Сафонова О. Д., канд полит наук, ст преп каф политических институтов и прикладных политических исследований факультета философии...

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconКурортный роман: Швейцария Испания
Встреча на львовском ж. Д. Вокзале. Посадка в автобус. Переезд по территории Польши. Ночлег в районе немецкой границы

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconВсеукраинская неделя детского чтения
Пропаганда современной и классической детской литературы, приобщение детей к чтению книг

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconТуры для организованных взрослых групп
Ниже приведен вариант классической программы на 3, 4 или 5 дней при соответствующей стоимости

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconДокументи
1. /конспект лекций по философии.doc

Людвиг фейербах и конец классической немецкой философии iconПеречень вопросов к экзамену
Характеристика современных средств платежа, которые обслуживают денежный оборот. Отличие современных банковских билетов от классической...

Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©razom.znaimo.com.ua 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи